Начало >> Статьи >> Архивы >> Тело и антитело

На заре иммунологии - Тело и антитело

Оглавление
Тело и антитело
Предисловие
Определение науки о самости
Как важно знать, кто вы
Миксина и минога
Наши общие защитные механизмы
Механизм иммунной системы
Иммуноглобулины
Антитела
Лимфоциты
Реакция на антиген
На заре иммунологии
Рождение теории самости
Первые шаги современной иммунологии
Развитие науки
Значение иммунологии
Борьба против рака
Иммунология и воспроизводство
Промахи иммунитета
Аутоиммунитет
Неудачи иммунологии - простуда
Неудачи иммунологии - интерферон
Неудачи иммунологии - малярия
Будущее иммунологии
Иммунология и старение
Феномен усиления и толерантность
Рак, предупреждение беременности, пересадки

Глава 4
На заре иммунологии
История иммунологии — славный пример успеха чисто эмпирического метода. Иммунология одерживала победы еще до того, как кто-либо заподозрил существование микроорганизмов, от которых она защищала. Задолго до создания какой бы то ни было теоретической базы были спасены миллионы жизней, удалось избежать страшных эпидемий и невыразимых страданий. И если кто-то по-прежнему считает, что своим прогрессом наука обязана тщательному наблюдению явлений, за которым следует формулирование законов природы, а последние в свою очередь найдут применение только тогда, когда все явления полностью объяснены, то иммунология служит живым опровержением этой точки зрения. Она давно и успешно применялась людьми, которые пытались воспроизвести малопонятные им естественные явления.
Все, по-видимому, началось с древних китайцев и арабов, которые много веков назад заметили, что человек, перенесший оспу, редко заболевает ею вновь. По свидетельству Фукидида, во время мора в Афинах (неважно, что это была за болезнь) только немногочисленные выздоровевшие могли ухаживать за больными и хоронить мертвых. Иными словами, явление иммунитета было широко известно. Весьма вероятно, что именно арабы и китайцы впервые сделали клинические выводы из этих наблюдений и попытались искусственно выработать иммунитет с помощью несильного приступа болезни, заражая людей веществом из гнойников (пустул) жертв оспы. Эта процедура имела особое значение для молодых девушек, которые тем самым избегали оспин от более тяжкого заболевания. Вольтер утверждает, что оспопрививание практиковалось в основном черкесами. «Чтобы сохранить жизнь и красоту своих детей, им ничего не оставалось, как прививать им в младенчестве оспу,—писал Вольтер в своих «Письмах».—Именно это они и делали, прививая на тело ребенка гнойник, взятый у больного самой настоящей, но в то же время самой благоприятной оспой».
Строго говоря, прививку оспенного вещества от человека следовало бы назвать «вариоляцией», по названию микроорганизма variola. В Англии эту практику ввела леди Монтэгю, супруга британского посла в Константинополе, которая во время пребывания там привила оспу собственному сыну. Вернувшись в 1718 году в Лондон, она сделала решительную попытку приобщить к оспопрививанию своих соотечественников. Ее намерения оказались как нельзя более кстати, ибо, по признанию одного писателя, медика по профессии, жившего в то время, «из каждой сотни людей шестьдесят заболевали оспой. Двадцать из них умирали в расцвете лет, а сорок всю жизнь носили на лице безобразные следы болезни». Как писал через два с половиной столетия Джон Уилсон, леди Монтэгю в полной мере испытала на себе эмоциональную атмосферу, которая, по-видимому, была отражением реакции на любые эксперименты по иммунизации. «Священники обрушивали на нее с кафедр громы и молнии за то, что она посмела вмешаться в промысел Провидения, называли ее чудовищем, коли она экспериментировала над своими собственными детьми» 1 .
Но леди Монтэгю была женщиной с характером и, что еще важнее, с влиянием, ибо в те времена принадлежность к аристократии означала реальную власть. Новая практика была сначала испробована на шести осужденных в Ньюгэйтской тюрьме, затем на сиротах из прихода Лондонской церкви Св. Иакова. Настоящий триумф наступил, когда принцесса Каролина позволила привить оспу двум дочерям короля. С тех пор практика прививок получила широкое распространение. Уилсон писал: «В 1718 году одна принцесса стоила в качестве доказательства столько же, сколько сотни тысяч обыкновенных детей в 1956 году...»
Как бы то ни было, вариоляция быстро распространялась не только в Англии, но и по всей Западной Европе. Указывалось, что ее способность предупреждать смерть, особенно молодых мужчин и женщин, послужила решающим фактором значительного прироста населения Англии в первой половине XVIII века. Но, разумеется, сама вариоляция вызывала смертность, и притом немалую; это была крайне опасная процедура, а прививочный материал вполне мог дать толчок к эпидемии оспы. Поэтому начались поиски более безопасного материала.
Первый известный случай использования вируса коровьей оспы для противооспенной иммунизации имел место в Дорсетшире, на юго-западе Англии, в 1774 году. Фермер Бенджамин Джести с помощью иглы произвел своей жене прививку ниже локтя, взяв прививочный материал «тут же, от коров фермера Элфорда из Читтенхолла».
В то время широко бытовало поверье, что если человек заразится коровьей оспой от животного, то не заболеет настоящей оспой. Услыхав об этом поверье от одной местной жительницы, Эдвард Дженнер, врач из Глочестершира, несколько лет посвятил различным экспериментам, прежде чем в 1796 году поставил решающий опыт.
В наше время великий эксперимент. Дженнера вряд ли был бы приемлем с этической точки зрении. Он был героичен, по крайней мере в том, что касается подопытного «животного». Им оказался восьмилетний Джеймс Фиппс, о жизни которого до и после опыта нам ничего не известно. С помощью ланцета Дженнер взял немного жидкости из гнойника женщины, заразившейся коровьей оспой, а затем немедленно сделал тем же ланцетом надрезы на руке мальчика. Через несколько дней у Джеймса появились жар и головная боль, а в месте надреза образовался гнойник. Однако температура и все симптомы быстро исчезли, а гнойничок, просуществовав несколько дней в виде маленькой язвы, благополучно подсох—теперь все мы привыкли именно к такой реакции при вакцинации. Но само по себе это еще ни о чем не говорило. Джеймсу Фиппсу пришлось доказывать свой иммунитет к оспе, когда шесть недель спустя Дженнер попытался заразить его материалом от оспенного больного. К счастью для обоих — Дженнера и Фиппса, — иммунитет действительно выработался, и практика вакцинации получила экспериментальную основу. Эта процедура называется вакцинацией, так как основной болезнетворный материал брался от коровы (по-латыни — vacca).
Дженнер вынужден был прекратить дальнейшие опыты и прививки по той причине, что местная эпидемия коровьей оспы пошла на убыль и он был лишен нужного материала. Однако два года спустя коровья оспа вновь поразила скот. В 1798 году Дженнер возобновил эксперименты и усовершенствовал методику, вводя новым пациентам жидкость, взятую из пустул ранее вакцинированных людей. Его исследования протекали в целом успешно, но вместе со знаниями росли и сомнения. В том же году Дженнер опубликовал свою первую брошюру «Исследование о причинах и следствиях оспенной вакцины». В ней он высказал мысль, что коровья оспа, по сути дела, не что иное, как легкая или менее вирулентная форма оспы. По словам уже цитировавшегося нами Джона Уилсона, эта работа Дженнера «стала образцом того сверхоптимизма, который с некоторыми исключениями просуществовал до наших дней».
Несмотря на яростное противодействие, исследования Дженнера продвигались, а его положение укреплялось. Ему удалось заручиться покровительством двора; после того как семьдесят ведущих хирургов и терапевтов Лондона выступили с публичным одобрением его тезисов, почти все медики того времени вынуждены были согласиться с его выводами. По оценкам, к 1800 году было вакцинировано 100 000 человек. Ученые общества Великобритании и Европы осыпали Дженнера почестями и наградами, за исключением Королевской корпорации врачей, которая настаивала, чтобы он сдал экзамен по древним языкам, прежде чем принять его в число своих членов. Но Дженнер верил и публично заявлял, что единожды вакцинированный человек никогда не заразится оспой,— безумное утверждение, совершенно не оправданное по нынешним научным стандартам и навлекшее дурную славу на все его начинания.
В течение нескольких лет смертность от оспы как в Англии, так и в Западной Европе действительно резко снизилась, но затем вновь начала расти. Имелось множество достоверных сообщений о случаях оспы даже среди вакцинированных людей. Тем не менее Дженнер не пожелал изменить свою точку зрения, стал защищать ее потоком публикаций. После его смерти медики, из числа тех, кто смотрел на вещи реальнее, пришли к выводу, что решением проблемы, по крайней мере в практическом плане, является повторная вакцинация. В те времена, когда человечество одерживало первую в своей истории победу над инфекционной болезнью, никто, по-видимому, не имел ни малейшего представления о том, почему кампании против оспы сопутствовал успех. Ведь теория о микробах, невидимых организмах, вызывающих инфекционные заболевания, была разработана почти сто лег спустя после первых успешных попыток Дженнера защитить человека от болезни, искусственно повышая иммунитет к ней.
Иммунология как наука начинается с 1877 года. Ее основоположником был Луи Пастер.
Несколькими годами раньше Пастер заложил основы биохимии и бактериологии, показав в своей работе о проблемах пивоварения, что как инфекция, так и брожение вызываются деятельностью живых организмов. Пастер не только открыл существование микробов и проложил дорогу к открытию целого ряда микроорганизмов; он по праву считается основоположником современной медицинской науки. Видя в Пастере основателя стольких научных дисциплин и полезных для нас направлений клинической практики, мы невольно забываем, какой «удар» он нанес человечеству. Ведь именно Пастер показал нам целый ряд живых существ —группировок нуклеиновой кислоты, соревнующихся с нами за владение земной поверхностью; это открытие по своей ошеломительности не уступает гипотетическому сообщению о вторжении на нашу планету невидимых существ из космического пространства.
Пастер не имел диплома врача. Поэтому большинство своих опытов он выполнял на животных, обычно используемых в ветеринарии. Вскоре после признания выдвинутой им теории микробов, а именно в 1877 году, когда ему было 55 лет, он обратился к иммунологии. Ему отчаянно хотелось доказать, что теорию микробов можно применить на практике. «Пастеру, как и многим другим, представлялось, что иммунитет—это явление, связанное с большинством инфекционных заболеваний, и что теоретически должны существовать какие-то способы приготовления разнообразных вакцин для самых различных условий»
Естественно, Пастера интересовало, что представляют собой открытые им бактерии, а также новые их формы, обнаруженные вслед за ним другими учеными. Но прежде всего он стремился найти практическое применение бурно прогрессировавшим знаниям о микробах. Один из его коллег рассказывал о таком случае. Он со всей деликатностью пытался объяснить великому ученому, что микроб, которого тот назвал «кокком», на самом деле был представителем семейства «бацилл». После леденящей душу паузы Пастер якобы ответил: «Если бы вы только знали, насколько мне это безразлично».
До того как иммунология утвердилась как наука, основная проблема заключалась в том, чтобы найти метод, позволяющий вводить в организм антиген, не вызывая при этом заболевания. Успех Дженнера был основан на многовековых наблюдениях человечества. Было замечено, что коровья оспа приводит к иммунитету против оспы; это означает, как мы сказали бы теперь, что вирус коровьей оспы несет те же антигены, что и вирус натуральной оспы, или достаточно сходные с ними, чтобы вызвать иммунизирующий эффект. Поскольку искусственный синтез антигенов в то время был немыслим, Пастеру надо было либо найти для всех инфекционных организмов такие же аналоги, каким коровья оспа была по отношению к натуральной оспе, либо научиться превращать инфекционные, вирулентные организмы в невирулентные, безвредные существа, которые, однако, сохраняли бы антигенную специфичность вирулентных микробов.
Добиться успеха Пастеру помог один из классических в науке «счастливых случаев», правда, не столь хорошо известный, как весьма сходная с ним история Флеминга и открытие пенициллина. Пастер работал с бациллами куриной холеры; у него была культура бацилл, которые, будучи введены даже в минимальном количестве, неизменно вызывали смерть цыплят. Но однажды, во время летнего отпуска, о некоторых культурах бацилл забыли на несколько недель — а происходило это в те времена, когда холодильников в лаборатории не существовало.
Пастер ввел цыплятам старые культуры и убедился, что его подопытные остались живы. Отличительная черта подлинного ученого—умение интуитивно угадывать, что за случайностью или необычным результатом что-то кроется. Пастер развил свою случайную техническую ошибку, приготовив свежую культуру бацилл куриной холеры. Но когда в решающем эксперименте он ввел цыплятам, до того получившим «негодную» культуру, свежие бациллы, цыплята не подохли — они были иммунизированы.
Так было открыто явление «ослабления». Суть его сводится к следующему: микроорганизм подвергается таким изменениям, при которых он по-прежнему может расти и размножаться, обладает всеми внешними антигенными признаками, или детерминантами, но становится менее смертоносным, менее вирулентным, менее опасным. Вскоре Пастеру удалось установить, что пребывание на свету и температурные изменения, которым подверглись бациллы куриной холеры и благодаря которым они были ослаблены, являются, безусловно, самым действенным способом добиться этого эффекта. К аналогичным результатам приводило продолжительное пребывание культуры без доступа воздуха. Вооруженный полученными данными, Пастер мог доказать, что ослаблению поддаются и микробы сибирской язвы. Он провел знаменитый публичный опыт в Пуйи-ле-Фор, в ходе которого доказал, что ослабленные микробы сибирской язвы обеспечивают иммунную защиту почти всем подопытным животным (24 овцы, коза и шесть быков и коров) при испытании особо вирулентной бациллой сибирской язвы, которая убивала большинство контрольных (неиммунизированных) животных.
Затем Пастер открыл ослабление путем «переноса»; ныне это обычный способ производства вакцин фармацевтической промышленностью. Культура организмов вводится какому-либо животному, обычно не подверженному данной болезни. (Сейчас для подобных целей используются лабораторные мыши, крысы и кролики, у Пастера же были свиньи, голуби и кролики.) Затем инфекционный материал извлекают из организма этого животного и вводят другому животному того же вида. После множества таких «переносов» (пассажей), часто сопровождаемых значительным уменьшением содержания микроорганизмов в единице раствора при каждой последующей инъекции, получают невирулентную линию микробов.
Этот процесс ослабления путем пассажей не требует, чтобы ученый непременно выделил или обнаружил возбудителя заразной болезни в чистом виде. Пастер, разумеется, не располагал оборудованием и нужной технологией для выделения или распознавания вирусов — эта задача и сейчас находится на пределе возможностей нашей техники, несмотря на применение электронных микроскопов. Но он успешно вырабатывал вакцины против вирусных заболеваний. Нельзя не восхищаться при мысли о том, что оспа и бешенство — два первых заболевания, которые стали успешно предупреждаться иммунизацией, — относятся к числу вирусных болезней и вызываются микроорганизмами, о существовании которых не знали и через полвека после того, как Пастер открыл бактерии.
Но Пастер определенно умел ослаблять вирус бешенства, перенося его из головного мозга одного кролика в головной мозг другого и наконец культивируя вирус на спинном мозге кроликов, который затем высушивался не менее двух недель. Он доказал, что эмульсии, приготовленные из высушенного спинного мозга кролика, защищают собак от вирулентных вирусов бешенства, а также от инфекции, передаваемой со слюной бешеных бродячих собак. Более того, его вакцинации против бешенства обеспечивали защиту даже в том случае, если их начинали делать, когда собака уже получила дозу инфекционного материала. Вирусы бешенства медленно продвигаются вдоль нервных волокон, прежде чем начинают размножаться в клетках головного и спинного мозга: в кровотоке они отсутствуют, поэтому у вируса бешенства чрезвычайно длительный инкубационный период.
И вот наступил день, когда Пастер применил свое искусство и свои открытия уже не на животном, а на человеке: из Эльзаса к нему привезли мальчика по имени Жозеф Майстер, которого искусала бешеная собака. Пастер начал курс, состоящий из 13 инъекций эмульгированного материала спинного мозга кролика, через три дня после того, как ребенок был укушен. Мальчик выжил и до конца своих дней служил привратником Пастеровского института в Париже.
Этим своим триумфом Пастер заложил основы современной иммунологии. Но еще до его смерти среди ученых возникли разногласия. Причиной для нападок послужил простой, но непреложный факт: невозможно научно подтвердить действенность иммунизации как средства окончательного предупреждения болезни в каждом отдельном случае. В настоящее время мы можем доказать присутствие антител в организме вакцинированного животного, в котором до иммунизации этих антител было немного или не было вовсе; мы можем также статистически доказать, что в результате массовой вакцинации заболеваемость снижается. Но хотя такое положение вещей удовлетворяет нас в отношении практической ценности иммунизации, оно ничего не доказывает в каждом конкретном случае. С другой стороны, можно с достаточной уверенностью утверждать, что определенного больного вылечил такой-то препарат. После излечения Жозефа Майстера и других пациентов, укушенных бешеными собаками, еще при жизни Пастера была учреждена комиссия, которая изучала его методы. Комиссия одобрила деятельность Пастера и основала службу, призванную заниматься всеми случаями предполагаемого бешенства. Это не мешало кое-кому, если больной умирал, говорить, что его убила пастеровская вакцина, а если он выживал, утверждать, что у него вовсе и не было бешенства.

С получением так называемых живых вакцин, то есть вакцин из ослабленных заразных микробов, связана серьезнейшая проблема: опасность, что ослабленный микроб самопроизвольно примет более вирулентную форму или восстановит свою изначальную вирулентность. Из-за этого вплоть до 40-х годов текущего столетия применение живых вакцин в целом ограничивалось ветеринарными целями. За исключением оспы и бешенства, большинство вакцин, вводимых человеку, не были живыми. (Впервые положение серьезно изменилось с появлением живой вакцины против полиомиелита; с тех пор живыми были также новые вакцины против кори и краснухи, разработанные несколько лет назад.) Ныне большинство людей столь категорически отвергает идею леди Монтэгю об испытании новых вакцин на сиротах и осужденных преступниках, включая необходимую проверку эффективности вакцины путем заражения подопытных, что трудно даже представить, какую проблему это создает для медицины: очевиднейший метод доказательства нельзя применить по этическим соображениям.
Сам Пастер не имел представления о «науке о самости», не подозревал, что успехом лечения обязан способности организма распознавать «несвое». Конечно, он видел, что иммунизация вызывает в организме какие-то важные изменения, но на этот счет у него появилась лишь одна идея, изложенная им в работе, которая была опубликована в 1880 году. Очень расплывчато, в порядке предположения, он выдвинул гипотезу о том, что предварительная иммунизация приводит к расходованию какого-то продукта питания, необходимого для выживания опасного микроба в организме. Но вскоре «теория истощения» была отброшена исследованиями других ученых, которые ринулись в только что открытые области бактериологии, микробиологии и иммунологии. Стало очевидно, что для объяснения иммунизации необходимо учитывать какой-то весьма позитивный, активный вклад организма-хозяина.

Работа, выполненная в 1888 году в Пастеровском институте, не только поставила крест на теории истощения, но и способствовала дальнейшему прогрессу иммунологии. Пьер Ру и Александр Иерсен доказали, что если профильтровать культуру дифтерийных палочек, не пропустив через фильтр ни одной бактерии, то организм можно иммунизировать одним лишь ядом (токсином), присутствующим в фильтрате. Вслед за этим последовала волна новых открытий; многие из них были сделаны в Берлинском институте, где работал Роберт Кох. Кох и его коллеги усовершенствовали технику микроскопирования и методы окрашивания микроорганизмов, благодаря чему их можно было увидеть и опознать по поглощенным красителям.
К 1890 году было доказано, что иммунитет к одному лишь токсину (без вырабатывающих его микробов) обеспечивается производством в организме вещества, которое нейтрализует токсин. В дальнейшем удалось доказать, что этот антитоксин специфичен по отношению к токсину, вырабатываемому данным микроорганизмом. Следовательно, антитоксин от одного животного можно ввести другой особи и тем самым иммунизировать ее против данного токсина. Выражаясь языком современных иммунологов, появилась возможность пассивно передавать иммунитет.
Другой видный представитель немецкой науки прошлого столетия, Пауль Эрлих, доказал, что организм может производить антитоксины и против ядов, которых микробы не вырабатывают. Он продемонстрировал, что сыворотка крови быстро приобретает способность нейтрализовать инъекции рицина, весьма ядовитого и нередко смертельного экстракта касторового масла.

Слово «антитело» придумали раньше, чем было окончательно доказано его существование. Это удалось сделать в 1894 году также немецкому ученому, Рихарду Пфейферу, который изучал холерные вибрионы — микроорганизмы, вызывающие холеру. Еще раньше (в 1886 году) Салмон и Смит, используя, подобно Пастеру, возбудителя куриной холеры, выяснили, что в некоторых случаях иммунитет образуется и при введении мертвых микробных клеток. Установив, что бациллы погибают при высокой температуре, они положили начало серии вакцин, основанных на использовании «убитых» микроорганизмов (в частности, вакцине Солка против полиомиелита, предшественнице  «живых» вакцин Сэбина). Сущность убитой вакцины состоит в том, что микроорганизмы в достаточной степени сохраняют свою антигенную структуру, чтобы «включить» иммунную систему, хотя уже неспособны размножаться и причинять вред. В эти же 90-е годы была впервые сформулирована концепция антигенов как противоположности антител. Однако среди лавины практических достижений теоретические выкладки мало кого интересовали, а лабораторная техника была слишком несовершенна и не позволяла развить теорию антител и антигенов.
Все же Пфейфер сумел показать, что, помимо общей функции нейтрализации микроорганизмов и их токсинов, антитела выполняют еще две важные задачи. Это агглютинация, другими словами, склеивание антителами групп микроорганизмов или клеток, и преципитация — осаждение, результат соединения антител с растворенными макромолекулами, при котором в прозрачном растворе образуется видимый осадок.
Значение тестов, основанных на агглютинации и преципитации, непрерывно возрастало. Если, например, на самолете заболевает пассажир и имеется подозрение на оспу, мы можем задолго до появления очевидных внешних симптомов установить присутствие в его крови вирусов. Для этого образцы крови испытываются сывороткой от лошади, которой много месяцев назад ввели оспенный материал и у которой, следовательно, имеются антитела против оспы. Более того, мы можем, например, быстро установить точную группу таких распространенных микробов, как дифтерийные палочки и стрептококки, взяв материал от пациента и испытывая его различными антителами, выработанными в организме лабораторных животных против всех известных типов данного микроба.

Первый великий этап развития, иммунологии завершился в 1894 году, когда Ру объявил; что сыворотка иммунизированной лошади излечивает больных дифтерией. Ученые тут же предположили, что можно лечить множество других болезней, вводя пациентам антитела против данного микроба, выработанные в организме животных. Однако эта  надежда оказалась иллюзорной, ибо сыворотка была, столь эффективной только при дифтерии; впрочем, лошадиный противостолбнячный антитоксин очень пригодился в качестве профилактического средства при обширных открытых ранах.
По сути дела, к 1894 году исследователи имели в своих руках все орудия практической иммунологии на следующие пятьдесят лет: ослабленную живую вакцину и убитую вакцину обе они побуждают организм вырабатывать собственные антитела против специфического микроорганизма-агрессора или вредного токсина), а также знали способ получения преформированных антител от других живых существ, который положен в основу серотерапии (лечения сыворотками). Первые опыты с этими средствами преподали ряд важных и в какой-то мере отрезвляющих уроков. Выяснилось, что даже естественный иммунитет не обязательно остается на всю жизнь; искусственный же иммунитет дольше всего сохраняется при вакцинации живыми вакцинами, в то время как убитые вакцины обеспечивают его на один-два года, а пассивно переданный с сывороткой иммунитет длится лишь несколько месяцев.
На протяжении всего минувшего столетия холера была бичом городских трущоб Западной Европы. Не удивительно, что разработка холерных вакцин наглядно иллюстрирует развитие иммунологии в начальные годы ее практического применения. Первые прививки против холеры с применением живых ослабленных организмов оказались слишком опасным экспериментом, не позволившим начать осуществление сколько-нибудь широких программ.
Однако благодаря небольшим изменениям в технике производства убитой вакцины (вибрион холеры стали убивать не высокой температурой, а химическим веществом, фенолом) удалось получить вакцину, обеспечивавшую иммунитет примерно на год. Но для полной безопасности требовалась повторная иммунизация каждые шесть месяцев. Трудно было ожидать, чтобы население являлось добровольно через столь короткие промежутки времени. Поэтому вакцина годилась только для использования в предвидении эпидемии (теперь мы именно так ее и применяем) и для прививки путешественникам, которым предстояло проезжать через районы, охваченные холерой.
Тем временем болезнь в Европе была практически побеждена — и не программами иммунизации, а строительством канализационной сети и водопровода.
Примерно то же произошло с брюшным тифом. Еще до 1900 года появилась возможность создавать кратковременный иммунитет к этой болезни с помощью убитой вакцины. Она широко применялась во время англо-бурской войны и большинства последующих военных кампаний. Много позже, в 1940 году, была получена вакцина против сыпного тифа.
В первые десятилетия XX века важнейшей попыткой создания живых вакцин была разработка вакцины против туберкулеза. Она известна как БЦЖ —бацилла Кальметта — Герэна, по имени двух французских ученых, получивших ослабленный штамм туберкулезных микобактерий. БЦЖ фактически была первой живой бактериальной вакциной, в широких масштабах примененной на человеке (ее повсеместное внедрение было отсрочено трагическим происшествием в Германии, где партия вакцины оказалась зараженной). Опыт показал, что вакцины, приготовленные из этих ослабленных туберкулезных бацилл, совершенно безопасны, и с 1950 года в Великобритании и большинстве других стран начались широкие кампании по иммунизации школьников.
Но самый крупный успех иммунологов в первой половине нашего века — это практически полная победа над дифтерией, уносившей столько детей. В 1923 году Гленни обнаружил, что тщательная обработка формальдегидом токсинов, в том числе дифтерийного, разрушает их опасный потенциал и в то же время не влияет на антигенность или иммунизирующую способность. В последующие десять лет из этого «анатоксина» была приготовлена безопасная вакцина, и по примеру канадского города Гамильтон в провинции Онтарио промышленно развитые страны провели массовые кампании по вакцинации, почти полностью уничтожив дифтерию. Добавим попутно, что при редких, но регулярных заболеваниях дифтерией микробы оказываются гораздо менее вирулентными, чем штаммы, известные в 20-х годах. Аналогичная утрата вирулентности наблюдается у микробов скарлатины.
Все эти успехи за пятьдесят лет, с 1890 по 1940 год, были достигнуты в борьбе против бактерий и других микроорганизмов примерно такого же размера. Все они — вполне сформировавшиеся клеточные существа, способные к автономной, самостоятельной жизни в питательной среде, то есть в бульонах и гелях, содержащих необходимые для их жизни вещества. Иные проблемы ставят вирусы. Они настолько малы, что разглядеть их можно только в электронный микроскоп; что еще важнее, они не могут жить сами по себе — им необходимо внедриться в живую клетку, чтобы использовать ее механизмы для собственного воспроизводства и размножения. Это значит, что вирусы в лаборатории можно изучать только в организме живых зараженных животных. Но содержание любых животных, даже лабораторной мыши, обходится довольно дорого, ухаживать за ними сложно. Поэтому в борьбе с вирусами иммунология прогрессировала медленно.
Правда, Карл Ландштейнер еще в 1908 году сумел заразить обезьян полиомиелитом, а Тейлер в 1928 году заразил мышей желтой лихорадкой. Тем самым удалось добиться некоторого успеха в изучении хотя бы действия вирусов. То, что грипп — вирусное заболевание, было установлено только в 1933 году, когда Уилсон Смит сумел заразить этой болезнью хорьков. Примерно тогда же, а точнее в 1931 году, Гудпэйстер показал, как культивировать вирусы в «зародышах цыплят», попросту говоря, в куриных яйцах. Куриные яйца обеспечивают стерильную среду, в которой вирус может размножаться, не угрожая никого заразить.
Но подлинный успех в борьбе против вирусов пришел с разработкой метода тканевых культур, то есть выращивания вирусов в скоплениях живых клеток, жизнь которых в свою очередь поддерживается за счет питательной среды. Это стало возможным с появлением антибиотиков, обеспечивших защиту клеток от нежелательной инфекции бактериями.

Культура эмбрионов цыплят позволила разработать вакцины против птичьей чумы, чумы свиней и пятнистой лихорадки Скалистых гор, а также усовершенствовать вакцины против бешенства на основе вирусов, выращенных в утиных яйцах. (Применение пастеровской кроличьей вакцины всегда было сопряжено с опасностью возникновения энцефалита под влиянием нервной ткани кролика, которую невозможно отделить от выросших на ней вирусов.)
Последняя из замечательных вакцин, полученных в первой половине нашего века, предназначалась для иммунизации против желтой лихорадки. Эта болезнь помешала Лессепсу построить как Панамский, так и Суэцкий канал. Она едва не приостановила работу американцев по строительству Панамского канала как раз накануне первой мировой войны. Лишь непрерывное опрыскивание каждой лужи и канавы, где могли размножаться комары, позволило снизить заболеваемость малярией и желтой лихорадкой по крайней мере до такого уровня, при котором строительные работы могли продолжаться. Долгожданные признаки прогресса в борьбе с желтой лихорадкой появились только в 1927—1928 годах, когда эта болезнь была успешно передана макакам-резусам и мышам. Это была опасная работа; Стокс и Ногути погибли от болезни, которую они пытались предупредить. Французские ученые получили дакарский штамм ослабленных микроорганизмов и приготовили из них вакцину. Но многие ученые считали вакцину дакарского штамма опасной, в частности Тейлер, который, работая в США, провел успешные опыты по заражению мышей желтой лихорадкой. К 1936 году он получил ослабленный штамм 17D, который ныне принят в большинстве стран мира в качестве стандартной вакцины против желтой лихорадки.
Пожалуй, наше описание борьбы с инфекционными болезнями стало подозрительно смахивать на то, что принято называть «галопом по Европе». Но основная цель этой главы — подчеркнуть, что все перечисленные успехи были достигнуты без какого бы то ни было реального представления о природе механизма иммунитета. Ученые знали, что организмы вырабатывают антитела в ответ на вторжение микробов, токсинов, крупных органических молекул и даже совершенно безобидных веществ, если только их молекулы достаточно велики. Но с помощью чего производятся эти антитела, было неизвестно; еще меньше знали о том, как вырабатываются специфические антитела, хотя было совершенно ясно, что они высокоспецифичны. Правда, еще в 1900 году Ландштейнер воспользовался специфичностью антител, чтобы доказать, что у людей встречаются по меньшей мере три основные группы крови, хорошо нам знакомые: А, В и О. Но, по существу, никто не знал даже, каким образом антитела нейтрализуют вторгшиеся организмы, а самым неясным был простой вопрос: как иммунная система справляется с вторгшимися микроорганизмами? В 80-х годах прошлого столетия большинство признаков, по-видимому, указывало на то, что основными защитными орудиями являются «гуморальные» факторы, то есть вещества, циркулирующие в кровотоке. Но по крайней мере одно веское обстоятельство опровергало эту гипотезу: иммунная реакция была в большой мере обусловлена деятельностью клеток.
Русский ученый Илья Мечников, родившийся в 1845 году под Харьковом, занимался зоологией и эмбриологией в Харьковском и Петербургском университетах. В 1882 году, будучи профессором Мессинского университета, он подал в отставку и, по его собственным словам, «с удовольствием занялся исследованиями на великолепном фоне Мессинского пролива».
Однажды, пишет он, когда вся семья ушла в цирк,
...я сидел один за микроскопом, наблюдая за подвижными клетками прозрачной личинки морской звезды, как вдруг в моем мозгу молнией пронеслась мысль. Меня осенило, что подобные клетки могут служить для защиты организма против незваных гостей. Догадываясь, что туг кроется что-то чрезвычайно интересное, я почувствовал такое возбуждение, что начал вышагивать взад и вперед по комнате и даже отправился к морю, чтобы собраться с мыслями. Я сказал себе: если мое предположение верно, то заноза, введенная в тело личинки морской звезды, лишенной кровеносных сосудов и нервной системы, вскоре должна быть окружена подвижными клетками, как это бывает у человека, загнавшего себе в палец занозу.
Мечников тут же принес несколько шипов роз и ввел их под кожу нескольких личинок морской звезды. На следующее утро он обнаружил, что эксперимент подтвердил его догадку.
Этот опыт лег в основу теории фагоцитов, развитию которой я посвятил следующие двадцать пять лет моей жизни. 2
Много лет провел Мечников в яростных спорах с крупнейшими немецкими учеными того времени. Он допускал, что различные растворимые факторы сыворотки крови, очевидно, как-то участвуют в образовании приобретенного иммунитета. Но, поскольку воздействие одной лишь сыворотки не убивает бактерии, во врожденном иммунитете (который мы теперь называем неспецифическим) важную роль должны играть клетки, в частности фагоциты. В своих исследованиях, которые мы теперь отнесли бы скорее к сравнительной физиологии, чем к иммунологии, он доказал, что в эволюционном плане фагоциты, по-видимому, ведут себя точно так же, как примитивная амеба, у которой уничтожение потенциального агрессора -и самопоедание — одна и та же функция. У более сложных, но все же примитивных живых существ, таких, как губки, процесс пищеварения также носит фагоцитарный характер (название фагоцитов происходит от их функции, которая заключается в поедании или переваривании вещества). Изучая соотношение между водяной блохой, дафнией и спорами примитивных грибков, Мечников показал, что сопротивляемость блохи и ее выживание находятся в прямой зависимости от успешной деятельности ее фагоцитов; если фагоциты терпят неудачу; блоха умирает.
Позднее в спор вмешался Элмрот Райт — ученый, победивший брюшной тиф. Он предположил, что основная цель антител и других гуморальных факторов —помочь фагоцитам в уничтожении вторгшихся организмов. В известном смысле такой подход к проблеме совпадает с современной точкой зрения на соотношение между гуморальными факторами и фагоцитами, хотя сейчас мы знаем, что иммунная реакция — нечто гораздо большее, чем простое сотрудничество антител и фагоцитов, к которым, кстати говоря, причисляются также клетки белой крови, или лейкоциты.
Райт был склонен преувеличивать роль фагоцитов. Кстати говоря, именно Райт послужил прототипом сэра Коленсоу Риджена, персонажа пьесы Бернарда Шоу «Дилемма доктора», в которой его доктрины резюмированы следующим образом: «Если разобраться, то истинно научное лечение от всех болезней только одно: стимулирование фагоцитов.

Стимулируйте фагоциты! Лекарства — обман». Это, конечно, авторская вольность, но Элмрот Райт был действительно известен своим благосклонным отношением к попыткам «мобилизовать иммунологические гарнизоны»: он применял вакцинацию не просто в качестве профилактической меры, а как общий метод лечения инфекций. Он, по его словам, определял тип микробов, вызывающих местную инфекцию, культивировал их, убивал и вводил то, что получалось, пациенту в виде «аутовакцины». Он также восхвалял «доброкачественный гной» в хирургических ранах в процессе заживления, утверждая, будто гной — свидетельство активности в этом месте белых корпускулов. А поскольку антисептические вещества того времени убивали не только бактерий, но и лейкоциты, он придерживался мнения, что их применение при инфицированных ранах не только бесполезно, но, быть может, и вредно.
Интересно вспомнить, что Александр Флеминг открыл пенициллин, работая в больнице Св. Марии в Паддингтоне (Лондон) именно под началом Элмрота Райта. Быть может, дальнейшее развитие антибиотиков шло так медленно именно потому, что призывы «Стимулируйте фагоциты! Лекарства — обман» едва ли способствовали разработке нового типа химиотерапии?
Элмрот Райт написал статью «Иммунитет» для очередного издания «Британской энциклопедии», вышедшего в 1929 году. Большая ее часть выдержана в духе компромиссного решения между проблемой «гуморальных факторов», выдвинутой немецкими учеными, и фагоцитарной теорией Мечникова. В остальном многое кажется удивительно старомодным, хотя писалось всего сорок лет назад. Совершенно ясно, однако, что основной вопрос науки об охране телесной индивидуальности (о самости) уже был осознан, но до сколько-нибудь приемлемого ответа было еще далеко. Райт пространно цитирует следующее рассуждение Эрлиха:

Если я беру морскую свинку, родиной которой является Южная Америка, и ввожу ей абрин, яд, встречающийся исключительно в Африке (и, следовательно, с ним никогда не могли встретиться ни эта морская свинка, ни ее предки), и если я затем обнаруживаю, что моя морская свинка дает противоядие, связанное с абрином так же, как ключ с замком, могу ли я не прийти к выводу, что организм морской свинки особым образом выработал противоядие, соответствующее данной разновидности введенного мною яда, проведя при этом искусный химический анализ и синтез, который затруднил бы способнейшего химика?

Эрлих правильно заключил, что единственный возможный ответ сводится к следующему: в организме животного должны существовать какие-то уже готовые «рецепторные» молекулы, которые соответствуют любому введенному яду. Он также верно предположил, что соответствие яда и рецептора отражает взаимное соответствие трехмерных структур молекул. Но о лимфоцитах он не упомянул, а о роли, которую целые клетки (за исключением фагоцитов) играют в иммунитете, нет даже намека. Между прочим, Райт ни разу не употребляет слова «антитело», хотя допускает, что клетки белой крови вырабатывают «вещества-двойники».
Если Эрлих, один из величайших ученых всех времен, правильно поставил самый трудный вопрос, то многие его немецкие коллеги неосознанно давали вполне правильные, как мы теперь считаем, ответы на ряд вопросов иммунологии. Лео Лёб, например, опубликовал в 1910 году весьма объемистую книгу под названием «Биологическая основа индивидуальности». В этой работе прямо указывалось, что лимфоциты являются теми клетками, которые каким-то образом проверяют индивидуальность антигенов. В 1890—1910 годах немецкие иммунологи производили аутотрансплантации, то есть удаляли кусок кожи или часть какого-либо органа и помещали его в другое место организма владельца. К 1905 году они осуществили даже пересадку почки собаке, установив, что аллотрансплантаты (органы, пересаженные между двумя животными одного вида) не могут служить методом лечения. Сам Эрлих указывал на недопустимость «ужасного аутотокрикоза», то есть в определенном смысле разгадал возможность аутоиммунных расстройств.
Но начало новой эры в иммунологии было скрыто от взгляда большинства людей величайшим триумфом «вакцинаторов» старой закалки — разработкой вакцины против полиомиелита.
Полиомиелит (детский паралич)—вирусное заболевание, при котором вирусы специфически атакуют нервные клетки, особенно нервы, контролирующие мышечную деятельность. Исход его может быть смертельным, но чаще всего у жертв полиомиелита наблюдается либо общий паралич, либо паралич одной из конечностей: из-за атрофии мышц человек не в состоянии пользоваться пораженной конечностью (или конечностями). От большинства других болезней, обрушивавшихся на человечество, полиомиелит отличается тем, что он обратил на себя внимание лишь в последние сто лет. Принято считать, что первая эпидемия случилась в 1887 году в Швеции, где было зарегистрировано 44 случая. Первая крупная эпидемия в США была отмечена в штате Вермонт в 1894 году (119 случаев), а эпидемия 1916 года, особенно затронувшая Нью-Йорк, принесла 27 000 случаев заболевания, в том числе 6000 смертельных.
Теперь мы понимаем, почему полиомиелит сопутствует современной «гигиенической» цивилизации: дело в том, что в детстве инфекция переносится очень легко, не тяжелее, чем расстройство желудка: многие из тех, кто родился до изобретения вакцины, несомненно, в раннем детстве переболели полиомиелитом, о чем их родители и не подозревали. Последствия гораздо серьезнее для тех, кто заболевает в ранней юности: именно в этой возрастной группе наиболее часты параличи. Жертвы полиомиелита на всю жизнь отмечены печатью болезни в виде паралича различной силы. Следы ее так же явны, как и оспины от черной оспы двести лет назад, но вдобавок они означают, что человек физически неполноценен.
На инфекционной стадии вирусы полиомиелита выводятся с калом, иными словами, полиомиелит в его паралитических формах, как ни парадоксально,— следствие хорошей канализации и налаженного водоснабжения. Выше мы отмечали, что английские солдаты и моряки нередко становились жертвами полиомиелита во время пребывания на Мальте, где подавляющее большинство населения встречается с вирусом в младенческом возрасте, легко переносит инфекцию и в опасном юношеском возрасте становится невосприимчивым к этой болезни. Молодые военнослужащие в детстве не встречались с вирусом и были лишены всякого иммунитета к нему, попадая в местность, где эти вирусы циркулируют постоянно, не нанося никакого вреда. Самые тяжелые удары полиомиелит обрушил на США с их широко развитой канализационной сетью.
Еще в 1908 году, проводя опыты по передаче полиомиелита животным, Ландштейнер установил, что он вызывается вирусом. Но многочисленные попытки найти средство лечения или профилактики полиомиелита кончались весьма плачевно. В 1934 году потерпели полную неудачу вакцины, приготовленные американскими учеными Колмером и Броди. В 1936—1937 годах появился метод Шульца, который заключался во вдувании сульфата цинка через нос; это вещество блокировало обонятельные нервы, через которые, как полагали, в организм проникают вирусы. Вирус всегда обнаруживали только в нервных клетках, а потому считали, что он должен продвигаться вдоль нервной системы, чтобы добраться до спинного мозга и двигательных нервов, где он затем размножается, вызывая паралич. Однако метод Шульца оказался неэффективным в предупреждении полиомиелита, к тому же его применение было чревато опасностью: судя по всему, он пагубно сказывался на обонянии, поэтому даже самые горячие сторонники этого метода не решились осуществить широкие программы. В 1938 году Ритэн предложил вливание физиологического раствора поваренной соли, но и от этого лечения вскоре отказались.
Между тем перед глазами медиков постоянно были жертвы полиомиелита, в том числе президент США Франклин Рузвельт (он заболел полиомиелитом в 1921 году). В 1938 году был основан Национальный фонд по борьбе с детским параличом, который мобилизовал общественность на борьбу с одной- единственной болезнью. Большинство прививок и вакцинаций до того времени проводились против болезней, которые (за исключением дифтерии) многими рассматривались как довольно экзотические (например, оспа, желтая лихорадка, бешенство и брюшной тиф). Полиомиелит же был болезнью родного города, болезнью ясных теплых дней в конце лета и начале осени.
Но время шло, Рузвельт умер, а никаких средств, достойных внимания, не появлялось. Только в 1949 году Джону Эндерсу удалось вырастить вирусы полиомиелита на культуре клеток из почек обезьяны. Наконец- то появилась возможность изучать вирус в лаборатории.
До конца 1949 года «было сделано еще одно, правда, не столь ободряющее открытие. Бодиан и другие исследователи, в том числе австралийские ученые во главе с Макферланом Бэрнетом, доказали, что существует три отдельных типа вируса полиомиелита, отличающихся друг от друга в антигенном, а следовательно, и в иммунологическом отношении. Это означало, что для обеспечения полной защиты любая вакцина против полиомиелита должна содержать вирусы всех трех типов. Три года спустя тот же Бодиан, на сей раз совместно с Хорстманном, обнаружил вирус в кровотоке и тем самым положил конец представлению о том, будто вирусы передвигаются и размножаются исключительно в нервной системе. Шансы на разработку удачной вакцины тут же повысились.
И действительно, в том же 1952 году Джонас Солк приступил к разработке методов массового производства «убитой» вакцины, которую он приготовлял и изучал в лаборатории. В следующем году Солк провел первые опыты — естественно, в очень ограниченных масштабах,— вводя эту вакцину детям.
Тут наш рассказ несколько отклоняется от традиционного сюжета о научном достижении. Ибо другая группа ученых во главе с Копровским экспериментировала с совершенно другой, живой ослабленной вакциной. Эта группа исследователей работала в лаборатории одной из крупнейших в мире фармацевтических фирм. Штамм вирусов, которым пользовались Копровский и его коллеги, назывался штаммом Пёрл- Ривер (Жемчужной реки), по названию реки в штате Миссисипи, на берегу которой находилась лаборатория.
Итак, в 1952—1953 годах существовали две вакцины-соперницы. Ученые, врачи и деятели здравоохранения стояли перед трудной задачей: их решения могли основываться лишь на статистических данных. Но в отличие от эпидемии оспы, когда сравнительно легко доказать, что применение определенного лекарства или кампания по вакцинации останавливают распространение инфекции, атаки полиомиелита непредсказуемы. Одни годы были «благополучными», другие — «плохими», одни местности страдали, другие не были затронуты. Поэтому только путем вакцинации, охватывающей сотни тысяч детей, можно было установить эффективность вакцины.
Это в свою очередь вызывало огромные трудности. Во-первых, осуществление такой гигантской кампании было сопряжено с огромными расходами. Во-вторых, введение живой вакцины большому числу людей было чревато опасностями. Насколько безвредной окажется такая вакцина при использовании в широких масштабах? Каков риск восстановления вирулентности ослабленных вирусов? Но, с другой стороны, убитая вакцина — разумеется, менее опасная — вряд ли могла дать столь длительный иммунитет, а надеяться на то, что вскоре после первой вакцинации люди осмелятся на повторную, было рискованно.
Руководители Национального фонда по борьбе с детским параличом предпочли длительному эффекту быстроту и безопасность. К концу 1953 года несколько фармацевтических фирм освоили производство убитой вакцины Солка. Первые массовые опыты начались в апреле 1954 года. Вакцинация проходила под статистическим контролем и была рассчитана на три месяца, но результаты ее предстояло получить нескоро. Вероятно, пришлось бы ждать не меньше года, прежде чем удалось бы выяснить, сколько детей не заболеет полиомиелитом, и обосновать результаты статистическими данными. Но для защиты американских детей до наступления сезона полиомиелита» 1955 года надо было сделать им прививки в самом начале года, то есть примерно в то время, когда стали бы известны результаты массового опыта. Если же в 1955 году вакцину предполагалось применить сколько-нибудь широко, ее промышленное производство следовало наладить задолго до того, как будут объявлены результаты опыта. Руководители Фонда решили заказать в 1954 году 27 миллионов доз вакцины для использования в 1955 году. Это. означало, что опыт 1954 года должен был дать благоприятные результаты.
Они стали известны 12 апреля 1955 года в Анн-Арборе, штат Мичиган. Несомненно, при пробной вакцинации в начале лета 1954 года вакцина Солка обнаружила совершенно явный и удовлетворительный профилактический эффект против полиомиелита. Однако вопреки традиционной публикации в профессиональном или академическом журнале с подробным описанием использованного метода и полученных статистических данных, без повторных экспериментов в других лабораториях результаты первого массового опыта с вакциной Солка были объявлены на пресс- конференции, транслировавшейся по телевидению: вся страна напряженно ждала ответа на вопрос, можно ли справиться со страшной болезнью, от которой не застрахован никто. Судя по обнадеживающим результатам, с бедствием должны были покончить.
Применение ранее заказанных 27 миллионов доз началось немедленно после пресс-конференции в Анн- Арборе. И тут разразилась катастрофа. Начали поступать сообщения о случаях полиомиелита сразу же после вакцинации. Некоторое время врачи надеялись, что больные заразились еще до прививки. Но когда в мае продолжали идти сообщения о вспышках болезни, сомнений не оставалось: полиомиелит был вызван самой вакцинацией. Объяснение могло быть только одно: в каких-то дозах (а их было 27 миллионов!) вирус не был окончательно убит. Предстояло выяснить причину: то ли имеется слабое место в самом процессе, то ли на одном из предприятий пренебрегли мерами безопасности и контролем за качеством. Как показало расследование, во всех случаях, когда имелось подозрение на болезнетворность вакцины, прививочный материал поступал от одного и того же изготовителя.
После того как были приняты усиленные меры предосторожности на производстве, вакцинацию продолжили. Упорство оказалось оправданным: сообщений о случаях полиомиелита после вакцинации больше не поступало, кампания развивалась успешно. В следующем, 1956 году вакцину Солка в широких масштабах применяли уже не только в США, но и в Канаде и ряде европейских стран. Убитая вакцина явно побеждала.

Между тем у Копровского и Кокса исследования  с живой вакциной подвигались туго: одна из трудностей состояла в обеспечении защиты против всех трех типов полиомиелита. Так же трудно было найти районы для проведения массовых испытаний. Проблема усугубилась быстрым распространением вакцины Солка. Только к 1958 году Копровскому удалось провести опыты в Конго, но результаты их практически невозможно было проконтролировать. Еще до этого, в 1957 году, профессор Дик из Университета в Белфасте выступил с критикой живой вакцины. В том же году комитет ВОЗ (Всемирной Организации Здравоохранения), который рассматривал сравнительные достоинства убитой и живой вакцины, обнародовал свой несколько туманный доклад. Между тем одна страна за другой брала на вооружение вакцину Солка. В этом ажиотаже мало кто обратил внимание на сугубо научную заметку, автор которой, некто Сэбин, объявил о некоторых успешных результатах применения живой вакцины на 133 пациентах в 1956 году — триумфальном для вакцины Солка.
В 1959 году Копровский и Кокс продолжали исследования порознь. Опыт Копровского в Конго был встречен с некоторым недоверием. Опыты Кокса в Берлине и Дэйд-Кантри (штат Флорида) в 1960 году дали сомнительные результаты, появились даже намеки на связанную с ними опасность. В том же году официальные круги США высказались в пользу штамма ослабленных вирусов Сэбина; в то время это было особенно важно, поскольку живая вакцина Сэбина получила весьма осторожное признание научной общественности. Однако окончательно весы склонились в ее пользу после того, как в Советском Союзе и странах Восточной Европы была начата широкая иммунизация населения вакциной Сэбина.
В 1961 году появились сомнения относительно длительности действия вакцины Солка. То, что убитые вакцины дают более кратковременный иммунитет по сравнению с живыми, было известно давно, а с точки зрения защиты населения вакцина, требующая регулярных повторных инъекций, явно проигрывает по сравнению с однократной процедурой. Вот почему к 1962 году для борьбы с полиомиелитом США стали применять живую вакцину Сэбина. Великобритания и большинство европейских стран также приняли ее для повседневного использования; в Советском Союзе продолжались успешные кампании в масштабах страны. Как все теперь знают, вакцина Сэбина одержала окончательную победу, а поскольку это была первая живая вакцина, примененная на благо огромного числа людей, мы вправе сказать: это был важнейший шаг в иммунологии.
За этой работой последовали применения живых вакцин против кори и краснухи (вакцина против кори появилась в 1969 году). В связи с этим хотелось бы отметить поразительное усовершенствование мер безопасности и контроля. При проведении в Великобритании массовых прививок против кори с использованием двух соперничавших вакцин удалось выявить разную степень их безопасности: одна вакцина давала нежелательную реакцию в одном случае из миллиона, другая — в одном случае из полумиллиона. Менее надежная вакцина была изъята из обращения. В соревновании по программе противокоревых прививок участвовала также убитая вакцина. После опытов с вакцинами полиомиелита убитая противокоревая вакцина очень скоро оказалась не в чести, так как ученые убедились в эффективности живых вакцин.
Недавно была разработана вакцина против свинки. Она уже применяется в США, но пока не завоевала всеобщего признания. Тем не менее она завершает ряд вакцин против наиболее распространенных детских болезней. Можно также приготовить противогриппозные вакцины; многие уже производятся и широко применяются в ряде стран. Но из-за способности вируса гриппа к быстрому антигенному видоизменению (возможно потому, что вирусы гриппа, подобно растениям, могут скрещиваться) приходится преследовать все новые мутанты. Грипп настолько быстро распространяется — в конце 60-х годов азиатский грипп охватил всю планету за считанные месяцы,— что широкие программы промышленного производства вакцин против новых вариантов вируса гриппа, по- видимому, неизменно будут терпеть поражение от фактора времени.
В дальнейшем могут появиться вакцины против венерических болезней, которые быстро выдвигаются в число самых распространенных в «развитом» мире заболеваний. Недавнее открытие возможного возбудителя инфекционного гепатита (желтухи) позволяет надеяться, что и против него будет выработана вакцина. Что же касается программы иммунизации, направленной против вирусов, вызывающих рак, то представляется бессмысленным строить какие-либо догадки до тех пор, пока не будет доказано, что те или иные виды рака или лейкоза у человека вызываются инфекционными возбудителями.
Поскольку живые вакцины обеспечивают длительный или даже пожизненный иммунитет, важнейшая стратегическая особенность их разработки состоит в. том, что становится мыслимой иммунизации всего населения той или иной страны или даже группы стран. Следовательно, данный вирус можно устранить на такой срок, что он вообще прекратит свое существование,— если только не найдет другой популяции для паразитирования среди птиц, диких животных или домашнего скота. Если жизнь на нашей планете и в самом деле представляет собой борьбу между спиральными молекулами различных типов за исключительное право пользования химическими веществами, то молекулы нашего типа, по-видимому, одержали на этом фронте важную победу. Но — и это очень серьезное «но» — не ясно, выигрывает ли вирус в эволюционном смысле, вызывая смертельную болезнь в завоеванном организме, ибо, убивая живые клетки, необходимые ему для размножения, он, как можно полагать, вредит самому себе в отдаленном будущем. Идеальным, «с точки зрения» вируса, положением является легко протекающая инфекция, при которой он мог бы продолжать паразитировать в организме, не вызывая окончательной гибели его клеток.
Разработка живых вакцин в последние два десятка лет при всей ее несомненной важности едва ли способствовала прогрессу иммунологии как науки о самости. С точки зрения иммунологической теории это прямое продолжение старой иммунологии было отклонением в сторону. Критический момент наступил с открытием антибиотиков, которые, как казалось, означали конец иммунологии. К этому периоду мы и перейдем.


1 Wilson J. R., Margin of Safety, London, 1965, p. 23.

2 Цитируется по: Humphrey J., White R., Immunology for Medical Students, London, 1969, p. 8.



 
« Субклинические гипотиреоидные состояния и их оценка   Тениаты - ленточные гельминты »